Неизвестная Любовь Марко Поло

 

В Италии живу я недалеко от Венеции и, конечно, мне очень интересны истории  великих итальянских городов и их обитателей. Альтернативная  история о Марко Поло и его  монгольской принцессе.  Пусть в этой истории автор и слегка так ошибся в некотрых датах. Но лично меня интересуют не время правления инквизиции, а история ЛЮБВИ. И,может быть, как раз она -то и настоящая. Хоть грустная. Очень.

mongolka

 

Из книги : “Марко Поло, великий и благородный венецианец»  ( найдено тут)

Одни говорят: он раздвинул границы изведанного мира. Другие называют вралем, венецианским бароном Мюнхгаузеном. Как бы там ни было, один генуэзский мальчишка в пятнадцатом веке проводил над его книгой ночи, до поголубевшего рассветного неба и оплывшей по самое основание свечи!

Потрясение от прочитанного определит дальнейшую судьбу мальчишки — он вырастет и попытается открыть морской путь в Индию, но не учтет размера земного шара — и бросит якорь своей каравеллы в песок нового континента — Америки. Зачитанная до дыр книга Марко Поло будет с Колумбом во всех его странствиях.

Историю Марко Поло знают все. Или, по крайней мере, думают, что знают. Юный Марко отправляется в торговую экспедицию с отцом и дядей — благородными венецианскими купцами. Одними из первых европейцев они добираются до далекого мифического Китая. Потом почти два десятилетия проводят на службе у правителя Хубилай-хана, который осыпает их почестями и назначает Марко Поло правителем одной из своих провинций.

Для беспрепятственного передвижения по Китаю Хубилай дает братьям и Марко золотые таблички с приказом оказывать им всяческое содействие. Но не может Марко забыть родину ни за какие блага хана — и возвращается в родную Венецию. Обнимает заждавшихся родных, одаряет их драгоценностями, привезенными из странствий… И попутно знакомит соотечественников с макаронными изделиями, совершая тем самым революцию в итальянской кулинарии.

Пример Марко Поло, подкрепленный красочным описанием далеких земель, откуда он вернулся живым и невредимым, неопровержимо доказывает венецианским купцам, что регулярный доступ к несметным сокровищам Востока для них вполне реален.

После наш герой попадает в плен к генуэзцам в морском бою у берегов Хорватии. В плену он диктует товарищу по несчастью, некоему писателю Рустикелло, свои воспоминания о жизни в далеких краях. Тот их литературно обрабатывает — и выходит бестселлер, который мгновенно раскупается. Умирает Марко Поло благообразным стариком, окруженный обожающей семьей, в почете, богатстве и славе — великий гражданин благодарной Венеции… Хэппи энд.

Более близкое знакомство с материалами о Марко Поло убеждает, что ни один факт его биографии не может считаться достоверным.

Вокруг этой истории до сих пор кипят страсти. Хорваты принялись доказывать, что Марко был хорватом, и родиной его был хорватский остров Корчула, и фамилия его не Поло совсем, а Пилич — Марко Пилич. На острове Корчула быстренько сообразили небольшой музей, и пока ученые (не-хорваты) судят да рядят , Марко отлично служит делу развития корчульского туризма, подобно динозавру Несси в Шотландии.
Нельзя даже достоверно сказать, привез ли он макароны. Может, и привез — если, конечно, вообще куда-нибудь ездил!..

Книга его сначала называлась «Описание мира», но острословы-современники сразу же нарекли ее «Il Millione» — «миллион баек», то есть, собрание историй не совсем правдивых. Даже выражение появилось в Венеции: «давать Марко Поло», попросту — врать.
«Почему это он, — говорили скептики потом уже, когда путешествия в Китай стали делом привычным, — ни Китайской стены не заметил, ни чайных церемоний, ни акупунктуры, ни свитых ног у женщин?» Поло утверждал, что правил провинцией, но в китайских архивах (а китайцы архивировали все тщательнейшим образом с незапамятных времен!) не нашли никакого такого наместника Марко Поло. Нет, был, конечно, один По Ло — но явно местного «розлива»…
«Да потому, — отвечали себе же скептики, что никуда дальше своего дома в крымской Солдайе он не ездил, а ходил по караван-сараям, слушая и записывая россказни персидских купцов. Оттого и все китайские названия у него даны в персидском варианте!» Однако же это не объясняет такое вот странное для купца тринадцатого века поведение. А также то, что Марко упоминает существование Японии, о которой персы не знали.
Появляются и вопросы, ставящие под сомнение репутацию положительного героя: почему в отчетах венецианской инквизиции (весьма опасного тогда учреждения!) проскальзывает упоминание о каком-то «наблюдении» за Марко Поло, безобидным купцом-путешественником? Почему сорокалетний, очень обеспеченный человек после долгих лет странствий по Азии, вместо того чтобы наслаждаться заслуженным отдыхом в кругу семьи, оказывается на галере в морском бою при Курзоле? После смерти Марко среди его личных вещей находят золотые таблички Хубилая — но скептики уже не могут остановиться и заявляют, что он мог украсть их у кого-то, кто действительно был в Китае. Мало того, что лгун, — еще и воришка! А откуда в фундаменте его дома взялись останки женщины, датируемые XIII веком? И почему, наконец, мраморная гробница «славнейшего и знаменитейшего сына благодарной Венеции» бесследно исчезает из церкви Сан-Лоренцо при невыясненных обстоятельствах?
Чем больше знакомишься с героями растиражированной истории Марко Поло, тем больше всплывает любопытных и не всегда объяснимых подробностей… Начнем по порядку.

image

Венецию называли городом, где «ничего не растет, но всего в изобилии». И увидеть это изобилие воочию можно здесь, на рынке Риальто: китайский шелк, индийские специи и драгоценные камни, каспийская икра, балканские кожи и серебро, фламандские ткани, английская шерсть, воск, мед, вино и оливковое масло из Греции, ковры из армянской Киликии, сахар и хлопок с Кипра и из Египта, клинки самой благородной стали из Дамаска и Толедо… Если чего-то нет в Венеции, этого просто нет на земле.
Торговали здесь и живым товаром, хотя громко об этом не кричали. Рабов везли с берегов Черного моря, из Далмации, из Африки.
Добро пожаловать на Риальто, господа! Осторожно, не поскользнитесь, деревянные тротуары улиц скользкие: ночью прошел дождь. Впрочем, лужи быстро высыхают — и уже начинает припекать солнце.
Плывут по Большому каналу роскошные гондолы знати и богатых купцов с гребцами в бархатных ливреях. Из богато убранных драгоценными тканями кают-feltze доносятся звуки мандолины, смех, звон бокалов.
Снует, как кефаль, многочисленная лодочная мелочь. Канал быстро заполняется судами; только посередине остается еще полоса зеленой воды — а они все прибывают и прибывают. Будет хороший торговый день.
Один за другим подходят иностранные торговые корабли к таможне Пунта Догана, бьют на их палубах барабаны, задавая ритм гребцам, свищут плетки, рвут луженые глотки разноязыкие боцмана. Венецианские таможенники тренированными носами «обнюхивают» каждый закуток. Один английский путешественник оставил нам о них такую запись: «даже обыскав корабль и не найдя ничего, что можно было бы обложить налогом, они все равно не уйдут, не получив мзду хотя бы на выпивку» .
Пахнет специями, просмоленной древесиной, гнилыми водорослями, из таверен доносится аромат чеснока и жареной рыбы. Бродят обвешанные медными чарками продавцы воды: «А вот — вода, холодная вода!..». Торговцы сладкими орешками и изюмом привычно отмахиваются от тучи назойливых мух. Становится жарко под холщовыми навесами и в арках рынка, где идет торговля. Проклинают жару и отирают фартуками вспотевшие лбы пожилые горничные. Квохчут куры и крякают утки в плетеных корзинках.
Риальто — рынок-полиглот. Купцы в одеяниях своих земель с легкостью переходят с языка на язык: греческий, турецкий, иврит, армянский, фарси, английский, датский, немецкий, французский, арабский, полдюжины итальянских диалектов. Но чаще всего, конечно, слышен венецианский диалект.
Те иностранные «гости», которые местного наречия не изучили, нанимают зазывал — часто из бродячих комедиантов. Зазывалы орут во всю глотку: «А вот, подходи, мыло из ширазских роз, попробуй на нюх — какой товар! Им и шах персидский моется, покупает только у меня!» — и уморительно изображают, как намыливает подмышки и причинные места толстый неповоротливый «шах». Вокруг лавки собирается хохочущая толпа, тянутся руки с монетами. Купец доволен.
У лавки кожевника рыдает пожилая женщина в простом, аккуратно заштопанном траурном платье. «Только что ведь был у пояса кошелек, а хватилась… срезан!» Ее успокаивает нестарый еще хозяин — а сам зорко следит за своими бойко торгующими мальчишками-подмастерьями.
У церкви Сан-Джакомо испитой августинский монах в дырявой грязной рясе неожиданно сильным, зычным голосом проклинает горожан, погрязших в суетности и плотских грехах, и сулит венецианцам страшные муки за гробом, если они не покаются и не встанут на путь истинный. На него никто не обращает внимания — разве что пугливо перекрестятся паломники, которые группками бродят с отрешенными лицами по рынку, ожидая галер в Святую землю.
В лавки картографов заходят серьезные капитаны с продубленными лицами. Старые картографы ведут с ними неспешные беседы за рюмкой доброй густой мальвазии, то и дело гоняя подмастерьев за свитками готовых карт, пахнущих клеем и кожей.

image

Риальто — царство рук. Их тысячи: руки розовато-белые, с веснушками и рыжей растительностью; руки черные, как мокрые спины косаток; руки цвета золотистого меда… Они трогают ткани, показывают товар, звенят дукатами, зазывают, приветствуют, хватают за одежду, пытаясь удержать, скрепляют пожатиями сделки, взлетают отчаянно, махают разочарованно и, наконец, бережно, с благоговением принимают плату.
Получив от покупателя венецианский дукат — валюту самую твердую и ходовую как на Средиземноморье, так и за его пределами, — негоциант пробует его на зуб. Потом монета тяжело падает в кожаный кошель, который туго, в три-четыре оборота перевязывается тесемкой.
И ради этого единственного момента — вся суматоха, весь шум, весь этот Риальто!
Чуть подальше от моста бурлят другие страсти. Здесь — рынок рабов. На гулких деревянных помостах под парусиной навесов отрешенно стоят бледные черноволосые женщины с Кавказа. Исподлобья косят глазами на толпу тонкие молодые эфиопки. Затравленно, как волчата, забиваются в угол помоста славянские мальчики. Родной язык они скоро забудут, родителей тоже. Одни плачут и просят пить, другие лопочут что-то на своем языке, да никто их не понимает и не слушает… Есть и такие, кто впал в истерическое безразличие ко всему происходящему, — эти-то самые опасные: чуть не углядишь — бросаются в канал, а это — убыток.
Перед торгом девушкам и детям придают товарный вид — неплохо кормят, пить дают вдоволь и, раздав гребни, заставляют вычесывать друг у друга из волос паразитов. Одежды на них немного — чтобы покупатель не подумал, что товар с изъяном. На девственниц особо высокая цена, но горе тому торговцу, который обманет покупателя! Работорговцы заискивают перед солидными постоянными покупателями — толстыми, лоснящимися евнухами, которые неспешно прохаживаются вдоль помостов, присматривая наложниц для султанского гарема и гаремов знати, и тычут в живой товар пальцами в огромных, тяжелых перстнях.
Папа римский часто выговаривал венецианцам за торговлю христианскими душами, и анафемой грозил, и даже отлучал. Но папа был далеко, а опыт игнорирования папских указов у венецианцев был богатый. К тому же венецианцы всегда считали, что их уникальной местной ситуации Рим до конца не понимает, так что уж лучше бы и не совался.
Грустными еврейскими глазами смотрят на мир ростовщики из темных лавок у канала и качают головами в своих красных конических шапках, предписанных сенатом к обязательному ношению, и шепчут, шепчут что-то на своем древнем языке — то ли молятся за этот пропащий мир, то ли проклинают, то ли выручку подсчитывают вслух, а может, и то, и другое, и третье…
У входа в таверну на скользком от блевотины деревянном тротуаре спят вповалку широкоплечие коротконогие галерные гребцы, на славу повеселившиеся вчера на берегу. Через распростертые тела осторожно, бросая нервные взгляды по сторонам, переступает почтенный господин. Можно биться об заклад: направляется он в злачный Кастеллето — бордель-резервацию, где живут венецианские проститутки, своей высокой техникой удовольствий известные всей Европе, да и за ее пределами. Многие из них попутно «работают» на инквизицию, ибо в постелях Кастеллето языки развязываются сами собой. К вечеру ручеек клиентов превратится в шумную многоязыкую реку.

image

Юристы в лавках рядом с ростовщиками, подслеповато зарывая морщинистые «пергаментные» лица в огромные кодексы на кипарисовых подставках, составляют прошения, контракты, завещания, дают советы по тяжбам (как, например, избежать оплаты долга фунтом своего тела).
В обычные звуки рынка то и дело врываются вопли потасовок. Торговый бизнес — дело серьезное: в случае особенно резкого расхождения во мнениях даже кинжалы пускаются в ход. Обманутые покупатели проклинают торговцев, давая волю чувствам, а порой даже поджигают их корабли. И все это несмотря на надпись справа от алтаря в старой церкви Риальто Сан-Джакомо: «Вокруг этого храма да будет купеческий закон справедлив, меры весов верны, а договоры — честны» .
Время от времени все скопом бросаются за очередным карманником, опрокидывая хлипкие лавки зеленщиков. Счастье вору, если он успел добежать до ступеней Сан-Джакомо. Кидай украденный кошель в толпу, падай у входа в храм — тогда не убьют. По крайней мере, не здесь и не сейчас — таков неписаный обычай Риальто.
Человеческим воплям истерически вторят чайки, вырывая друг у друга зазевавшуюся у поверхности рыбину. Скандально лают собаки, скаля зубы из-за коровьего хвоста, что потехи ради швырнули им подмастерья из мясной лавки.
А на причальной дубовой тумбе слепой мальчишка поет на венецианском диалекте о моряке, что уходит в долгое плавание в далекие земли и вернется ли к возлюбленной — неизвестно. Глаза маленького слепца по-рыбьи белы на загорелом лице. Его высокий, чистый, неожиданно красивый голос гармонично вплетается в какофонию рынка, пронизывает, связывает воедино все звуки Риальто — плеск воды в канале, бой барабанов, перебор мандолин, речитатив зазывал, перекличку гондольеров, вопли чаек, говор многоязыкой толпы — и одновременно служит им фоном. Круглолицая, с потрескавшимися от солнца губами, веснушчатая дочка греческого торговца медом, не понимая в песне ни слова, украдкой смахивает слезу и бросает в пустую шапку певца мелкую монету.
Жестокая, шумная, сумасшедшая, вонючая, пьяная, распутная, благоухающая специями, расчетливая, полная жизни Венеция! Не за горами время, когда придется ей с лихвой платить по всем счетам, — но не сегодня.
А пока Риальто кажется вечным…

1204 год. Как только пришла весть о захвате венецианцами Константинополя, возликовали купцы на Риальто: имея такую торговую базу, расположенную на удобнейшем перекрестке между Востоком и Западом, товарооборот можно увеличить в десятки раз! Поэтому дедушка нашего героя, мессир Андреа Поло, у которого уже имелся «филиал» в крымском Судаке, переносит «головной офис фирмы» в Константинополь. За будущее своего бизнеса он спокоен: во всех делах ему помогают его очень толковые сыновья: старший Марко, Николо и Маффео.
В те времена специи, драгоценные камни, золото, серебро, шелк, парчу и другие восточные товары на Риальто привозили купцы, входившие в таинственный каирский «орден» «карими». Они были связаны клятвой взаимопомощи и ревностно охраняли свою монополию. Караваны «карими» сопровождали целые наемные армии, ибо крайне опасным делом была поставка товаров на рынки XIII века. Разбойники и любители поживы всех мастей подстерегали караваны в пути. Если удавалось отбить нападение или откупиться, оставался весьма реальный риск умереть по целому ряду других причин. Путь пролегал через раскаленные безводные пустыни, заснеженные перевалы и ущелья, через районы, охваченные племенными войнами, через деревни, в которых население выкашивали проказа, дизентерия, лихорадка, холера, чума. Сколько купцов погибло в пути, сколько сгинуло караванов — но игра стоила свеч, ибо за то, что привозилось, давали практически любую цену! Европейские купцы, несмотря на явный соблазн, отправляться так далеко на Восток в массовом порядке опасались. Бытовали легенды, что живут в тех краях люди с головами собак (cynosephali), люди с лицами на груди (blemmyae) и, наконец, люди с одной огромной ногой (sciopods), которую они используют не только для удивительно быстрого бега, но и в качестве укрытия от палящего солнца (прикрываются ею, лежа на земле, словно пальмовым листом). Не говоря уже об обычных каннибалах и более приятных племенах, питающихся «яблочным ароматом».

image

Неизвестно, когда и почему появилась у братьев Поло идея путешествия на Восток . Однако что поразит любого в этой истории — так это их способность в самых опасных обстоятельствах выходить сухими из воды.
Как известно, в 1261 году правитель Никеи Михаил Палеолог (при активной поддержке генуэзцев — между прочим, заклятых конкурентов Венеции) наконец-то изгоняет из Константинополя венецианских захватчиков. Толпа, одержимая жаждой мщения, забивает венецианцев камнями, выкалывает им глаза, громит и сжигает дотла их лавки и дома. В общем, око за око…
Незадолго до этих событий купцы Поло, проявив великолепное чутье, распродают всю свою недвижимость в Константинополе, покупают на вырученное портативный товар — драгоценные камни — и отбывают в Судак, где их и нагоняют вести о константинопольских погромах. Недаром книга называет их «людьми, выдающимися своей мудростью и даром предвидения»!
Впрочем, последующие события заставляют думать, что братья Поло просто в рубашке родились.
На Европу надвигается монгольская угроза. На Западе монголов именуют «тартары» — по названию одного из их племен — «татары» — и ассоциации с Тартаром — адом греческой мифологии. Как исчадия этого ада, посланные за грехи, налетают они на спящие города — полчища всадников в остроконечных шапках, отороченных мехом степных лисиц. У них нечеловеческая способность переносить лишения — они могут без остановок преодолевать огромные расстояния, утоляя голод и жажду только живой конской кровью (вену надрезают, а после зашивают рану «жильной ниткой»). Врага монголы берут в огромное кольцо, будто охотясь на степных волков, — а потом кольцо постепенно сужают…

image

Многотысячное войско действует так слаженно, будто представляет собой единый организм. За короткий срок монголы завоевывают большую часть Евразии, и их дальнейшее продвижение на Запад, кажется, не сдержать уже ничем. На Востоке вал кочевников не может остановить даже Великая Китайская стена, которую с этой целью и строили, — наводящая ужас армия просто обращает в руины большую часть этого невиданного многокилометрового укрепления . У венецианцев есть все основания опасаться, что дымы костров монгольских становищ скоро, не приведи Господь, можно будет увидеть с колокольни Святого Марка.
Услышав о приближении монгольского войска, многие европейские купцы в крымской Солдайе спешно сворачивают свою деятельность, эвакуируют семьи, вывозят все что можно. А что же делают в это время братья Поло?.. Прикупают еще драгоценностей и отправляются прямо в Золотую Орду торговать с наводящими ужас кочевниками ! Безрассудная смелость? Вряд ли — судя по их уже проявившемуся ранее в Константинополе поразительному инстинкту самосохранения.
На Волге они попадают в самый центр междоусобной войны между ханами Берке и Хулагу. Два европейца с седельными сумками, полными драгоценных камней, — и никакой особенной охраны. По уровню риска — то же самое, что сегодня путешествовать автостопом по Ираку. Счет жизни идет на часы и минуты. И опять они умудряются уцелеть!
Война, надо отметить, несколько замедляет их продвижение: они застревают-таки в Бухаре на три года. Однако и тут времени не теряют, а становятся своими людьми для бухарского хана Хулагу. Как им удается завоевать расположение монгола? Неизвестно.
А дальше — просто изумительное совпадение: проезжают через Бухару по своим каким-то монгольским делам послы самого хана Хубилая, что правит в Пекине своей необозримой империей, — и Хубилай-хан дает венецианцам самые прекрасные рекомендации. Послы настоятельно приглашают братьев ко двору великого Хубилая, который, якобы, никогда еще (живых?) европейцев не видел и очень заинтересован на них взглянуть. Вот так — отчасти в качестве любопытных экспонатов — братьев Поло доставляют к хану.

image

Хубилай был просвещенным и любознательным правителем. Он желал узнать о европейском Западе как можно больше. Более того, и народу своему решил предоставить такую же возможность — а потому позднее дал купцам Поло задание: привезти 100 христианских миссионеров для проповеднической деятельности, а также лампадное масло из церкви Гроба Господня в Иерусалиме . Впрочем, симпатии к «латинянам» имели, скорее всего, политическое объяснение: Хубилай-хан доверял своим западным советникам намного более, чем китайским, для которых он был проклятым завоевателем. Может быть, для того, чтобы иметь в Китае «буфер» из европейцев, он пишет письма римскому папе (на монгольском ), требуя прислать в Китай миссионеров. Братьям дают «пайцзу» — охранные таблички, на которых выгравировано по чистому золоту: «Силами Вечного Неба да свято будет имя Хана! И да пребудет вечное благоговение всех к его посланникам», — и с тем они отбывают. По всему ханству действует прекрасно организованная система «ям» — станций для перемены лошадей, но на дорогу в Святую землю у братьев все же уходит три долгих года.
Наконец, Поло прибывают в порт Акру — последний оплот христианства в Святой земле после падения Иерусалима. Масло-то они достают, а вот с доставкой писем хана получается загвоздка: папа Климент IV, которому они были адресованы, только что умер. В Акре братья обращаются за советом к скромному архидьякону Теобальдо Висконти. Тот разводит руками — мол, ничем помочь не могу, нету папы и в скором времени не предвидится, ибо выборы обещают быть долгими и трудными. Теобальдо хорошо знал, о чем говорил: нового папу не могли избрать два долгих года. Не возвращаться же к Хубилаю, не выполнив поручения, — не ровен час осерчает… А значит, братьям оставалось только одно: вернуться в Венецию и ждать.
Больше всего на Риальто привлекали Марко магазины картографов! Старый Антонио иногда поручал ему размешать тушь из сепии — «чернил» каракатицы, сделать вязкий лак из рыбных костей, которым для защиты от морской воды покрывался пахучий телячий пергамент-веллум с нанесенными контурами далеких земель. Мастер знал, что семья купцов Поло богата, но в Венеции ходили упорные слухи, что отец мальчишки и дядя сгинули где-то на Востоке. Мать непрестанно болела, вот и прибился парнишка к лавке картографов, как бездомная собачонка. Парень показал себя трудолюбивым и смышленым, и Антонио был так им доволен, что предложил стать подмастерьем. Услышав это, серьезный молчаливый юнец неожиданно бросился старику на шею, едва не сбив его с ног!
У Антонио всегда толпился народ — хриплоголосые капитаны галер, приходившие за самыми последними и точными картами, а также купцы, которым Антонио платил за то, что возвращались они из экспедиций с зарисовками береговых линий, горных перевалов, караванных троп в пустынях и переправ через реки. Иногда разные «агенты» привозили из одного и того же района совсем различные зарисовки, и Антонио с другими мастерами-картографами приходилось разбираться и составлять вразумительную карту. Самые подробные и новейшие карты стоили очень дорого — на такие деньги можно было нанять команду небольшой галеры. Поэтому в мастерской имелась комната без окон, где стояли огромные сундуки. С внутренней стороны крышек были причудливые засовы в форме свившихся змей. Чтобы отворить эти сундуки, требовалось несколько ключей. Марко был очень горд, когда Антонио время от времени поручал ему смазывать замки. Значит, доверял!
Торговые люди приносили в лавку и свежие новости. Иногда это были вести о гибели торговых караванов или галер — тогда в мастерской зависала тишина. Картографы, мореходы и купцы в молчании опрокидывали чаши красного вина и думали, что все под Богом ходят и, оборони Дева Мария, может настать день, когда так же будут пить здесь и за них. А караваны все равно будут упрямо идти, увязая в песках, все равно будут резать Адриатику торговые корабли и будет многоязыко шуметь Риальто! В тишине потрескивали в камине дрова, да в церкви напротив пели «Te Deum» монашки. Антонио в такие минуты находил предлог выйти из мастерской. Все знали, что два года назад из паломничества в Святую землю не вернулся его единственный сын, Винченце. Был он лучшим в Венеции картографом, гордостью отца. Может, еще и поэтому привечал старик Марко.
Раннее утро в доме Николо Поло на кампо Сан-Лоренцо. Пахнет сажей: слуги выгребают камины. Кухарка гремит в кухне горшками и переругивается с продавцом зелени.
Дом небедный: зеркала, гобелены, тонкая стеклянная посуда. До отъезда Николо Поло дела шли очень хорошо, и в семье осталось достаточно денег, чтобы мать с сыном не знали нужды. Маленькому Марко было всего лишь шесть, когда отец уехал по торговым делам. Тогдашний малыш со смешным упрямым «ежиком» волос превратился теперь в долговязого подростка, а отца с тех пор так и не видел.
Мать уже давно не встает с постели. Лицо обтянуто кожей так, что проступает череп. Вокруг глаз — глубокие темные круги — как смерть кистью обвела. Два года назад зима была особенно суровой, она сильно простудилась и слегла с лихорадкой и изнуряющими головными болями. Кризис прошел, болезнь не убила — но поселилась с тех пор в ее теле. Не помогали ни дорогие лекари, ни знахарки с острова Мурано, что лечили в страшной тайне… Последняя и лечить отказалась, и платы не взяла.
Марко знает, что мать долго не протянет. Страшно ему — и изо всех сил старается он быть с ней как можно меньше, чтоб не так тяжела была потеря. Просит у Бога, чтобы дал ему больше ее не любить. Но не слышит Бог — и еще сильнее завладевает страх душой Марко.
Весь март мать диктовала Марко письма отцу, а он раздавал их купцам в мастерской и в порту, чтоб передали Николо Поло, если случится его где встретить… Но письмо за письмом нераспечатанными привозили обратно купцы, так и не найдя адресата.
Боже, как же счастлива была она шесть лет в этом доме! До того счастлива, что совсем не вспоминала свой залитый солнцем остров Курзола , где родилась и где встретила в отцовском доме венецианского торговца солью — своего будущего мужа, этого непостижимого человека, глаза которого напоминали синевой июньскую Адриатику
Умный, осторожный — не мог ее Николо пропасть просто так! Однако болезнь взяла свое и убила надежду. В апатии глядя из окна на черепичные крыши, меж которых высились корабельные мачты, думала она, что и сын Марко — самый настоящий Поло, та же кровь. Все меньше времени проводит он с ней, целыми днями пропадает у картографов на Риальто. Много раз замечала она, как, вздыхая, смотрит он из окна на мачты галер. Сначала думала, что сын просто тоскует по отцу, но потом, перехватив однажды такой его взгляд, поняла: нет, не то! Пугающе знакомым было это выражение. Быть Марко скитальцем по миру. Быть еще одной венецианке вдовой при живом муже…
Молчаливое подвижничество венецианских купеческих жен! Как было им одиноко в промозглом холоде февральских ночей, когда мужья, следуя с караванами по Великому шелковому пути, мучились поносом от гнилой воды в пустыне Гоби, защищали свои дорожные сундуки от курдских грабителей в окрестностях Кандагара, развлекались с туземными красавицами в палатках из верблюжьих шкур… А на долю купеческих жен оставалось лишь ожидание.
Художник Карпаччио показал таких венецианок на картине, что выставлена в музее Коррэр. Две стареющие и некрасивые женщины сидят в богатых платьях и прекрасных жемчугах и с тупой обреченностью, опустив плечи, смотрят в одном и том же направлении невидящими глазами. Будто собрались на бал — а карету так никто и не прислал. И вот они все ждут, нелепо разодетые и никому не нужные…
Долгое время считалось, что на картине — проститутки в ожидании клиентов. Потом пригляделись повнимательнее: в руке одной женщины белый платок, на картине — белые голуби… Все это — символика непорочности. Жемчужные ожерелья в Венеции были тем же, что обручальные кольца. Значит, на картине — замужние, респектабельные дамы. Но откуда такая обреченность и апатия во взгляде?.. А была она от мыслей о том, что безотцовщиной растут дети, что все самой, все самой, что короток женский век, а ожидание бесконечно, как зимний туман над лагуной … И всплывают в памяти такие же одинокие дни и ночи, что проводили их матери, в бессилии замечая, как год за годом покрывается морщинами их кожа под нещадным средиземноморским солнцем, как реже приходят месячные и дрябнет грудь, как сухими и тонкими становятся губы, так редко увлажняемые другими губами… И становится женщинам страшно в такие ночи, и те из них, кто посмелее, завернувшись в длинные плащи, прямо с порогов уверенно ступают в гондолы — а потом рождаются и вырастают дети, порой очень похожие или на персидского торговца дамасскими клинками, или на проезжего французского крестоносца… Красивыми были венецианцы.
К головным болям матери позднее добавились и обмороки. Однажды она потеряла сознание прямо на улице и, не удержавшись, упала с низкого моста. Как хохлатки бестолково забегали вокруг и закудахтали ее служанки. Утонула бы, не окажись рядом какие-то английские крестоносцы, ждавшие корабля в Святую землю. Вытащили, привели в чувство и принесли домой, завернутую, словно в саван, в промокший светлой шерсти плащ с нашитым небольшим крестом. Первый раз за шестнадцать лет коснулась ее мужская рука.
В доме только скорбно покачивали головами: не жилица. В ту ночь она и задумала дело страшное, греховное — и еще год носила в себе этот замысел…
Наконец, собралась с духом и отправила немого слугу на Мурано к последней своей лекарке за снадобьем. Та узнала парня, сразу поняла, кто его прислал, и, ничего не спросив, дала тряпицу с порошком…
Смерть стала желанным избавлением. Марко остался один, а вернее — под опекой родственников отца. Те не любили мать Марко, считали ее курзольской провинциалкой, которая так и не стала настоящей venexiana . Им не нравилось, что мальчик проводит целые дни у картографов, и теперь он целыми днями помогал семье на складах, на галерах и в лавках, а в свободное время решал задачки из «Zibaldone da Canal» — «Всякие разности, или Книга для юного купца»: «Рассчитай: 2 торговца грузят шерсть на галеру. Один погрузил 13 тюков, другой — 17. По прибытии в Венецию капитан потребовал плату за перевозку. Купцы сказали: “Возьми по тюку от каждого из нас, продай, из тех денег вычти за перевозку, а остальное отдай нам”. Капитан так и сделал. Потом же сказали ему купцы: “А теперь отчитайся, за сколько ты продал шерсть и как рассчитал плату за перевозку и остаток”» . Марко вздыхал и брался за щербатое перо… Он продолжал наведываться к Антонио, но делать это приходилось тайком и удавалось редко.
Хотя все болтали, что отец и дядя погибли, он продолжал надеяться. Вот взять хотя бы на прошлой неделе: купец, о котором три года было ни слуху ни духу, вдруг объявился. Рассказывал, сидя в лавке Антонио, как бежал от сарацинских пиратов.
Осенними вечерами, когда улицы Венеции до крыш погружались в непроглядный, как молоко, туман и работы было не так уж много, в мастерской, при уютном свете масляных ламп Марко наносил на дешевом пергаменте маршрут, которым, как предполагали опытные картографы (переглядываясь и жалея мальчишку!), мог сейчас идти караван отца. Из Солдайи, что на Черном море, — на юг огромной реки с названием Итиль, а оттуда — в земли жестоких воинов «тартар». Там был город Бухара, а дальше на Восток — конец мира.
В один из таких вечеров уже перед самым закрытием в лавку вошли два незнакомца в странной, невиданной даже на Риальто одежде. Едва глянув на вошедших, Марко неловко двинул рукой и нечаянно смахнул на пол чернила из хенны. Густая бурая жидкость разлилась по светлому мрамору пола… Марко замер от ужаса, но никто на него, по обыкновению, не закричал. Все смотрели на вошедших. Один из незнакомцев подошел к нему, склонился к карте, вынул из окаменевшей руки подростка перо, подправил изгиб реки Итиль и пририсовал еще один неизвестный приток. «Вот так- то лучше!» — сказал он. Потом переглянулся со своим спутником, стоявшим у двери, радостно захохотал и взъерошил Марко волосы. А подросток все сидел в оцепенении…
…Перед отплытием из Венеции Марко пришел к Антонио прощаться. Старик сидел в своем кипарисовом кресле с зеленой обивкой как-то особенно прямо, от него пахло лекарством, он казался сердитым и не сказал на прощание Марко ни одного доброго слова. И лишь потом, уже в дверях, обернувшись, увидел Марко слезы, скатившиеся по старческим щекам, и тоску в глазах — ту же бездонную тоску, что плескалась когда-то в глазах матери…
Больше они не увидятся.
Венеция таяла за кормой, галера выходила в Адриатику. Марко стоял на носу и читал молитву-заклинание, рекомендованную «справочником» Zibaldone к трехкратному повторению перед выходом в открытое море: «Святой Ариель и Товий («И Святой Марк», — добавил он для пущего оберега), Христос-победитель, Христос-владыка, Христос на небесах, Христос на земле». И опять: «Христос-победитель, Христос-владыка, Христос на небесах, Христос на земле». Его немного волновало, что солнце было бледным и неярким: Zibaldone учил, что «если солнце утром безжизненного цвета, словно выцветшее, значит, быть шторму и другой непогоде».
— Эй, в нашем деле стоять да смотреть — толку мало будет. В каюте возьмешь перо и пергамент, да не дорогой, а серый, козий, подешевле, — и составишь подробную опись товара и провизии в трюме, — грубо ворвался в его молитву голос отца. Юнец бросился выполнять приказ, а бородатый купец с непослушным «ежиком» волос и дочерна загорелым лицом, на котором так и сияли неправдоподобно голубые глаза, сам засмотрелся на уменьшающуюся позади (в который уже раз!) таможню Пунта Догана.
Нечастым он был здесь гостем, но именно Риальто заставлял его гордиться тем, что он — венецианец. Пока шумит этот рынок, стоять и городу!
Потом его мысли сменили направление. Были Поло простыми купцами — а теперь служат самой Инквизиции. Монголы — враги опасные и могучие. Они подмяли под себя и Китай, и Русь — страны огромные. Христианство и Республика должны знать, как можно от них защититься. У Хубилая на них свои планы, а у Серениссимы — свои. Ситуация неудобная — ну да ничего: Венеция вот между водой и землей который уж век — а стоит и процветает…
Два года ждали братья в Венеции избрания нового папы — но тщетно. А тут вдруг получили приказ отправляться в Пекин немедленно. При дворе хана объявились генуэзцы — надо держать их сношения с тартарами в постоянном поле зрения.
«Знает старая монгольская лиса о давней смертельной вражде между Венецией и Генуей. Хитер, старик, ох, хитер — всех использует: европейцев — против завоеванных китайцев, генуэзцев — против венецианцев, чтоб передрались друг с другом — так всеми легче править! Птица Рух его интересует, видите ли!.. Масло лампадное!..» Николо был совершенно уверен, что все их передвижения прекрасно известны хану. А как соберут они о монголах всю информацию — вряд ли отпустит их хан просто так, без залога. Потому и посоветовал им преподобный Теобальдо, выдав в Акре дальнейшие инструкции, взять с собой залог — сына Марко. Братьев Поло приметили за толковость еще в Константинополе — и послали осведомленных людей вовремя их предупредить, чтобы де уносили из города ноги подобру-поздорову. Здорово все получилось: сумели до погромов превратить недвижимость в драгоценности и удалиться на безопасное расстояние. А долг платежом красен. Потому и служат теперь папе, венецианской инквизиции, Хубилаю, но вернее всего — самим себе.
«Жену жаль — умерла, не дождавшись!..» Хотя, честно говоря, за столько лет разлуки и за чередой экзотических подружек он ее совершенно забыл. Помнил только солнечный остров Курзолу да то, что девица была скромная, тихая, не вертихвостка… И вот ведь какого парня вырастила: счет знает, карты разбирает, по-гречески разумеет. Остаются монгольский да китайский. Да еще стрельба (надо будет на корме приладить мишень — пусть в море тренируется), владение мечом и непременно верховая езда!
За два года, что пришлось провести в Венеции, вдовец успел опять жениться — на перестарке Фиордилизе Тревизан, дочке старого торговца шерстью Тревизана, которого он знал еще по Солдайе. Засидевшаяся в девках дородная Фиордилиза была в отчаянии: никто отчего-то не брал ее даже с солидным приданым — и потому пошла бы хоть за черта. А тут появляется Николо Поло, совсем еще собой ничего! Вот и влюбилась она без оглядки. А Николо верно рассчитал: эта будет покорно ждать и смотреть за складами и домом, как цепная собака.
На палубе галеры Николо заметил выбритые тонзуры двух монахов, которых они везли Хубилай-хану. Монахи обернулись в его сторону — и он поклонился святым отцам, думая между тем, что они представляют собой жалкое зрелище. Хан попросил сто «искушенных в семи искусствах» миссионеров, но братьям Поло удалось залучить лишь этих двух — да и те не внушали ему сейчас особенных надежд. Хлипкие больно, да и рвения не заметно.
— Как думаешь, Николо: довезем хоть этих? — словно читая его мысли, спросил за спиной брат Маффео. В это время боцман поблизости от монахов заорал гребцам: «Приналечь!». Святые отцы подпрыгнули и начали мелко креститься. Братья переглянулись. Николо в сомнении покачал головой — и был прав: в Акре монахи сбегут от них со всеми своими немудреными пожитками .
Николо пристально посмотрел на небо, обещавшее непогоду. Но галера была новой, добротной, капитан Зилли — опытным, и братья решили рискнуть. Да и парня надо приучать: шутка ли — за семнадцать лет впервые в открытом море! Какой же это венецианец?..
…Много раз будет повторять Марко свое заклинание с каждой новой горой воды, обрушивающейся на палубу, и каждым новым приступом неукротимой рвоты — пока, наконец, не забудется сном, потеряв остатки сил… Его морское крещение состоялось.
Прибыв в Акру, братья снова встретились с Теобальдо Висконти и провели в беседах с ним несколько вечеров, после чего отплыли в Малую Армению. Уже там им сообщают потрясающую новость: новым папой стал не кто иной, как их старый друг Теобальдо Висконти, и зовут его теперь Григорий X! Вот таким скромником оказался архидьякон…
Простершись на полу согласно протоколу, лежали пришельцы перед Ханом всех ханов. Хубилай приказал им подняться. Марко очаровал его с первых минут, подарив отличную действующую модель осадной катапульты-«мангонела», которую смастерил в дороге от нечего делать. Катапульту зарядили полированной яшмой — и камень, ударив в стену, рикошетом отскочил к сапогу хана. Лежавшие ничком братья затаили дыхание. Хубилай расхохотался (он обожал всякие механические приспособления и изобретателей). К всеобщему изумлению он сам поднял Марко с пола и хлопнул по спине: «Добро пожаловать!». Остальная челядь лежала ниц.
Позже Марко Поло будет строить настоящие, гигантские мангонелы, с помощью которых станет покорять для хана китайские города.
На протяжении двадцати лет швыряет Марко ханская служба от Крыма до Янцзы, от полярной России до Мадагаскара. Двадцать лет тряски на собачьих упряжках по пушистому снегу, на раскачивающихся горбах грациозно-уродливых верблюдов, на широких спинах коренастых монгольских лошадей с непокорными гривами, на утлых, связанных кокосовыми канатами лодчонках, на пахнущих ветром, солью и солнцем скрипучих палубах галер… Ночевки на зимовьях, под пальмами, во дворцах с раздвижными стенами из рисовой бумаги, в палатках кочевников под яркими степными звездами — совсем такими же, как те, что отражаются в канале под окном далекого, забытого города… И неясно, делает ли он все это как верный слуга хана — или потому, что иначе уже не может.

Действительно ли Марко Поло побывал во всех описанных им странах? Неизвестно. Многие концы не стыкуются в его повествованиях. Наместником китайской провинции Янчжоу он не был — вопреки его утверждениям. Практики свивания ног женщин тоже не заметил. Это могло объясняться тем, что у мужчины-иностранца была ограниченная возможность непосредственных встреч с китаянками, — однако в своей книге Марко Поло со знанием дела распространяется, например, о практике проверки девственности китайских невест. Вряд ли его пригласили бы на подобную церемонию. Про чай не написал и не привез. Хотя, может быть, просто не понравился ему этот напиток?
Книга его очень странная и до сих пор возбуждает любопытство. Исторические сведения, описания битв, анекдоты, случаи из жизни, описания мифических животных, обрядов, традиций и сексуальных обычаев… Повествование о зловещих голосах дневных призраков пустыни, сбивающих путника с пути, перемежается списками товаров, которые можно поставлять из этого района и привозить в него, советами, что следует и не следует путешественнику употреблять в пищу, где найти надежных проводников и носильщиков, — словно ее писали два разных человека… А так оно и было, о чем мы расскажем вам дальше.
Вспоминал ли Марко родной город? Тосковал ли по нему? Об этом в книге нет ни слова. Даже описывая китайский Кинсай («целый город лежит на воде и окружен ею со всех сторон, так что люди ходят из одного конца в другой по мостам» ), он не упомянул город своего детства. И только рука переписчика — по-видимому, венецианца — ставит пометку на полях: «как в Венеции».
Двадцать лет не отпускает их Хубилай. Упоминается, что братья испрашивали разрешения несколько раз, но хан все отказывал. При этом в книге нет свидетельств о том, что они чувствовали себя в плену, что стремились сбежать, уехать… Вероятно, сознавали безрассудство любой такой попытки. А может быть, просто настолько уже привыкли жить на Востоке, что не видели смысла в возвращении. И если братьев связывали с Венецией хотя бы оставленные склады, дома и жены, то Марко с нежных семнадцати лет знал только Восток и наверняка уже мыслил и вел себя иначе, чем это было бы принято в Венеции, да и в Европе.
Но в 1291 году политическая ситуация при дворе изменилась. Хан состарился, близилась его смерть, монголам было все труднее удерживать в повиновении Китай. Честолюбивые придворные напоминали хану гиен вокруг умирающего льва, подбирающихся все ближе и ближе. Братья Поло и Марко, несомненно, начали нервничать. «Великий хан так высоко ценил их службу, осыпал столькими милостями и так приблизил к себе, что другие загорелись завистью». Хан прекрасно понимает, что без него верным венецианцам неминуемо грозит расправа. И тогда решает он, пока жив, позаботиться о любимой дочери Кокачин, в грядущем благополучии которой тоже не уверен, и заодно спасти своих венецианцев. Он заочно выдает дочь замуж за Иль-хана Аргуна, повелителя Персии (жених и невеста никогда не встречались).

image

К жениху ее сопровождают три высокопоставленных монгола, которые отчего-то просят хана включить в эскорт принцессы и венецианцев. Хан с видимым сожалением соглашается и снабжает Поло приветственными письмами для всех христианских правителей. Решают, что безопаснее отправиться морем. Снаряжается большая экспедиция из 13 кораблей с охраной, «фрейлинами» невесты, приданым, гардеробом, провизией и всем необходимым на два года пути — и начинается это ужасное путешествие. До Суматры три месяца спустя добрался только один корабль, на котором уцелела лишь половина команды. А впереди лежал Бенгальский залив, Индийский океан. На Суматре они узнали, что Хубилай умер.
Покинув остров, они попали в один из самых жестоких штормов… Когда буря, наконец, стихла, обессиленная команда уже теряла сознание. Показавшееся солнце принялось палить немилосердно, кожа палубной команды вскоре покрылась ожогами и язвами. Над зеркальной водой в знойной тишине разносились их стоны, мольбы и проклятия, сплетаясь со скрипом палубы… Каждый день океан принимал по нескольку мертвых тел. Что поражало Марко — так это стойкость, с которой переносила тяготы пути эта изнеженная девчонка — дочь Хубилая…
…Сумерки обволокли влажной прохладой. На закате прокричал единственный оставшийся в живых петух. Он да десяток кур — вся остальная живность была съедена либо смыта.

image

Только сегодня Марко перестала трясти изнуряющая лихорадка. Он понял, что болезнь начала отпускать, когда ему опять явилась галлюцинация, в тысячный раз повторяющаяся за время пути: принцесса стоит перед ним посреди его низкой каюты, обнаженная, смелая… Ни тени смущения — только любовь и обреченность в ее решительных рысьих глазах. Он что-то говорит ей… Курится опиум на столе, призрак приближается… Он даже видит, как блестят от ароматического масла ее маленькие высокие груди… Марко протягивает руку…. Она касается живой кожи — и отдергивается, словно обжегшись. У него захватывает дух. Ведь призраки не отбрасывают тени — а женская тень на потолке в неверном свете коптящей лампы огромна. Это опаснее дикого шторма. Дочь Хубилая, невеста могущественного персидского хана. Если дойдет до Аргуна… Он явственно видел, как с него живьем сдирают кожу, сделав аккуратный круговой надрез над бровями. (Ему как-то довелось был свидетелем подобного.) Но это — если им выпадет дожить. При любом раскладе впереди — только смерть. Корабль пахнет как свежевыструганный гроб. Перед ним — только протяни руку — прекрасная девочка-рысь, о которой он мечтал почти вечность! Она стоит неподвижно, но пламя лампы заставляет ее тень метаться по потолку… А потом лампа гаснет.
В Малабаре они установили на корабле новые мачты взамен срубленных во время шторма, пополнили запасы воды, продовольствия, наняли нового капитана-араба и купили рабов: нужны были гребцы.
В море рабы взбунтовались, попытались захватить корабль и выломать дверь в каюту женщин. Мятеж был подавлен при помощи капитана и нескольких гребцов, оставшихся от старой команды. Потом Маффео, Николо и Марко методично рубили на палубе головы каждому десятому бунтовщику. Старики были еще в силе. Те, кого пощадили, покорно соскабливали кровь с палубы и больше не помышляли о мятеже.
Наконец, на горизонте показался порт Ормуз. Здесь невесту должны были встречать придворные Иль-хана Аргуна. Из сотен человек свиты и тринадцати кораблей, что отправились в путь из Китая два года назад, до Ормуза на единственном, страшно потрепанном корабле, добралась только горстка.
—…А!.. А!.. А!.. — верблюдом ревел старый Николо, плюясь итальянскими, китайскими и монгольскими ругательствами. Все пережить, все перетерпеть — и сложить голову на старости лет по вине собственного сына! — Ну в кого ты таким уродился бабником?.. Посмотри: ведь седой уже!.. Мало того, что по всему Китаю твои семена, так тебе теперь принцесса понадобилась!.. Поразвлекся в дороге — и будет. Теперь отдашь ее Аргуну.
Он знал, что сын спит с ханской дочкой, но был уверен, что у Марко достаточно чувства самосохранения делать это осторожно, оставив ее девственницей, — иначе им конец.
Марко стал на колени перед отцом и сказал по-монгольски:
— Прости, отец. Я не отдам ее хану. Я сделал ее своей женой, когда нам грозила смерть.
Старый Николо схватился за сердце:
— И ты говоришь об этом сейчас, у Аргуна на пороге!.. В Малабаре можно было бы хоть попытаться сбежать…
Стоявший рядом Маффео неожиданно спокойно возразил:
— И куда бы мы делись?.. Три европейца и две девицы — нас тут же схватили бы.
Николо не унимался:
— Дай мне нож, брат, — я лучше сам себя порешу быстро, чем палачи Аргуна сделают это за меня медленно! И вам обоим советую сделать то же. Это конец. Даже когда Хубилай перехватил наши донесения папе, я не чувствовал, что это конец, а сейчас точно знаю…
На крики вошла сама принцесса Кокачин — без украшений, в простой грубой одежде. Волосы ее перехватывала бечевка. За ней опустив лицо, сияющее плохо скрываемой радостью, следовала ее «фрейлина» Хао Донг — дочь высокопоставленного ханского чиновника, в роскошном, хотя и помятом платье из синего шелка, по которому бесновались огненные цветы. Хао Донг была красивее и немного выше Кокачин. Маффео засмеялся:
— А девчонка-то умница! Словно мысли мои прочитала.
— Воля твоя, но коль судьба нам уцелеть, в Венецию с ней возвращаться как с женой и не думай, — заключил Николо. Как молотком гвоздь забил.
В Ормузе был траур: за несколько дней до их прибытия умер хан Аргун. По обычаю на невесте теперь должен был жениться сын Аргуна, Газан. Подмены никто не заметил. Путешественников «попросили» задержаться на несколько месяцев: до конца траура, а потом, что еще важнее, до утра свадебной ночи. Только после этого, удостоверившись в невинности невесты, счастливый супруг позволил им удалиться.
Марко всегда чувствовал, что с Маффео у него намного больше общего, чем с отцом. Маффео был не таким прямолинейным, более рассудительным. Он и сказал ему в Ормузе почти перед самым отплытием:
— Трудно тебе будет дома, Марко. А Кокачин — еще труднее.
— Так что же ты мне советуешь?
— Уж коль обман твой сошел тебе с рук, оставайся здесь. Город торговый, купцов много, в месте стоит хорошем. На свою долю камней отличное дело можешь завести, дом купишь, сыновей народите с Кокачин… Два раза в год отправлял бы нам отсюда галеру с товарами. Выгода была бы взаимная. Ты, Марко, теперь человек восточный — поди, уже забыл, как все оно там, в Венеции.
Превосходный корабль, который дал братьям сын Аргуна Газан, уже стоял в порту, готовый к отплытию… И Марко принял решение остаться в Ормузе.
Однако за день до отплытия Николо и Маффео верный слуга Поло, татарин Пьетро принес плохую новость: по рынку ходят слухи, что невесту Аргуна подменили — не дочка это, мол, хана Хубилая… А то, о чем сегодня болтают на рынке, завтра может дойти до дворца. Оставаться в Персии становилось смертельно опасно.
И опять, как двадцать лет назад, вошли под резную серую арку дома на Сан-Лоренцо бронзоволицые путники, одетые в видавшие виды восточные халаты и монгольские сапоги. Слугу-татарина оставили у ворот. Родные, сидевшие за воскресным обедом, застыли в немой сцене, потрясенные неожиданным появлением странных чужаков. А Марко, глядя на этих совсем незнакомых ему людей, почувствовал себя онемевшим, с ужасом обнаружив, что не может вспомнить ни одного слова на родном языке — ведь уехал он из Венеции мальчишкой! В голове мешались китайские, арабские, тюркские слова — но ни одного на венецианском диалекте… Отец и дядя, как назло, тоже молчали в потрясении. У кого-то на руках заревел младенец. И тогда, по-прежнему не говоря ни слова и не глядя в испуганные глаза родичей, Марко, совсем забыв про собственное оружие, взял с широкого дубового стола хлебный нож и по-варварски, по-монгольски полоснул по халату. Из прорези, как тяжелые капли предгрозового дождя, посыпались и раскатились по столешнице бриллианты, бирюза, изумруды и рубины — и заиграли огнями в уверенном пламени масляных светильников. Выпали из подкладки и объемистые шелковые мешочки специй и опиума. Родственники изумленно смотрели то на дивный фейерверк драгоценностей, то на чужих смуглокожих людей в странной одежде, то вновь на камни, пока какая-то старуха в черном, тяжко поднимаясь из-за стола, не протянула к вошедшим руки, выдохнув: «Николо!», — и Николо с большим трудом узнал свою жену Фиордилизу.

Один из вошедших в почтительном поклоне склонился перед родней Марко — и только тут они уразумели, что это вовсе не хрупкий подросток, как им показалось сначала, а маленькая грациозная женщина странной, невиданной наружности.

Из-за драгоценностей — тех, что Марко так недальновидно продемонстрировал при первой встрече, а братья потом безуспешно пытались разделить между всеми по справедливости — многочисленное семейство Поло вскоре перегрызлось напрочь.

А присутствие монгольской принцессы подливало масла в огонь. В Венеции никогда до этого не видели монголов, знали только, что так выглядят страшные варвары «тартары» — и вот одна такая теперь живет здесь, среди них. На Кокачин оборачивались на улице; дети, да и взрослые порой, завидев ее, подтягивали к ушам кожу на своих висках, изображая монгольский разрез глаз, передразнивали ее щебечущий голос, походку. Везде она слышала за своей спиной недобрый смех и повсюду встречала неприязненные взгляды. Особенную неприязнь вызывала принцесса у свекрови — Фиордилизы.

Однажды, стремясь развеять тоску Кокачин и зная, как любит принцесса лошадей, Марко подарил ей прекрасного арабского скакуна. На площади Святого Марка тогда росли трава и деревья, и венецианцы ездили там верхом и устраивали рыцарские турниры. Недалеко оттуда были и конюшни.

…Девушка мастерски мчалась во весь опор, когда в голову коня попал камень. Подоспевший Марко отогнал негодяев, прикрываясь от града камней снятым седлом, и вытащил Кокачин из-под лошадиной туши. С того дня стала она затворницей в высоком, как мрачная башня, новом доме в Каннареджио, купленном Марко сразу же по возвращении. Окна дома выходили с одной стороны на канал, с другой — в узкий колодец двора Корте Секонда дель Миллион (тогда он назывался иначе; как — никто в Венеции теперь уже и не помнит!).

Николо и Маффео тоже купили себе по дому и быстро включились в венецианскую купеческую жизнь. Они отдалились от Марко и умудрялись не видеться в крошечной Венеции месяцами.
Постепенно Марко осознал, какую ошибку совершил. Все ему здесь было чужим. Он не понимал многих само собой разумеющихся для венецианцев вещей и говорил с сильным акцентом. Иногда ему не хватало слов, чтобы закончить начатую уже фразу. Он искренне не мог уразуметь, почему город так ополчился на его «язычницу» Кокачин, — ведь в городах, где он прожил двадцать лет, бок о бок торговали, сплетничали, обманывали друг друга, пили, дрались и мирились монголы, китайцы, арабы, армяне, евреи, персы, греки… Каждый считал истинным своего бога, но не хулил и чужого. И храмы их, мечети, синагоги и капища тоже стояли рядом. Странствуя по свету, Марко давно убедился, что люди во всех уголках земли одинаковы, и всех их «ранит та же сталь, и тем же все подвержены недугам, и те же исцеляют их лекарства, а лето и зима и согревают так же, и морозят». «И если их пощекотать, они смеются, а если отравить — то умирают» .
Он чувствовал себя виновным в несчастьях Кокачин. Его стал раздражать ее полный любви взгляд. Дома она видела его все реже. Единственной радостью принцессы стало пение печальных песен ее родины вместе со старым рабом Пьетро. Тянулись ее одинокие вечера — а в каминной трубе их дома на Каннареджио злым многоголовым драконом завывал ветер с лагуны. Венецианцы обходили их дом стороной.
К Пьетро на рынках со временем привыкли, хотя продолжали потешаться и обсчитывать. Но он был постоянным покупателем, платил аккуратно и выучился говорить на венецианском диалекте, хотя потешно «выпевал» фразы. А торговался совсем как истый венецианец — даром что язычник и «тартар»!
Марко забросил дела, чаще стал напиваться до бесчувствия в тавернах Каннареджио. Заплетающимся языком рассказывал бывший советник могущественного хана наглой кабацкой рвани о своих изумительных приключениях, а потом кричал, срывая голос: «Я прожил среди язычников долгие годы — и никогда никто из них не обращался со мной — чужаком, европейцем — так, как вы — с моей женой, “добрые” венецианцы!.. Если вы христиане — так по мне, право, лучше язычники!» Он стал местным шутом: голь потешалась над выговором Марко, его рассказами, пьяно интересовалась постельными подробностями его жизни с «тартаркой»…
А те, кто был не слишком пьян, не преминули сообщить о крамольных его речах «куда следует». Поло негласно «помещают под наблюдение Церкви», а вскоре вызывают для «разговора». Представитель Святой Инквизиции с белесыми мутноватыми глазами несвежей рыбы дает ему понять, что греховная связь с идолопоклонницей сама по себе является наказуемым для христианина деянием, уже не говоря о прочем.
— Нам стало известно, мессир Поло, как вы кричите в кабаках, что предпочитаете язычников своим добрым согражданам-христианам! Вы фантазируете о странных деньгах из пергамента, о черном горящем дьявольском масле, которым отапливают жилища, об огромных языческих городах в тысячи каменных домов… Слушая ваши бредовые россказни, можно подумать, что грязные идолопоклонники способны процветать, не зная истинного Бога, Господа нашего Иисуса Христа! Мало того, что все это попахивает чернокнижием, но даже самому сумасшедшему выдумщику должно быть известно, что есть грань, за которой кончается выдумка и начинается крамола! Своей крамолой вы смущаете добрые христианские умы… Молчите! — Хотя Марко и не думал перебивать: мысли унесли его далеко… А инквизитор монотонным голосом продолжал: — По дороге сюда вы не могли не заметить у Пьяцетты распухшие ноги, торчащие из земли… — На лице инквизитора появилось брезгливое выражение. — Это несколько дней назад рука святого правосудия настигла крамольника, речи которого были почти так же отвратительны, как ваши. Когда палач закапывал его вниз головой, он был еще жив и стремился вырваться из рук господина экзекутора — вместо того чтобы молиться о спасении своей души. — Инквизитор привычно, едва касаясь себя, — лево-право-лоб-грудь — перекрестился на распятие. — Только учитывая ходатайство ваших отца и дяди, оказавших церкви неоценимые услуги, мессир Поло, мы заключаем, что длительное пребывание среди язычников просто повредило ваш рассудок. Поэтому решено пока не принимать более радикальных мер по вашему исправлению… Однако совершенно очевидно, что служба на флоте любому поможет скорее вернуть умственное здоровье. Тем более что мы готовимся к войне с Генуей. Свежий воздух открытого моря — что может быть целительней для истинного венецианца!..
Вот так и оказался мессир Поло на боевой галере при Курзоле. После отбытия Марко во флот Венеция для бывшей принцессы совсем стала адом — но Кокачин держалась, только петь совсем перестала…
О том, что Марко попал в плен, сообщили, конечно, только его родне. Как раз перед отбытием Марко они с прискорбием узнали о беременности Кокачин — и вот теперь Фиордилиза не смогла отказать себе в удовольствии передать невестке скорбную весть.
Худая, с морщинистой и отвислой, как у индейки, шеей старуха, которую вечное отсутствие мужа так и оставило бездетной, медленно поднималась по крутой лестнице Корте дель Миллион.
Дверь открыл старый Пьетро. Руки его были в саже: он только что растопил камин. Фиордилиза увидела в проеме двери начавшую уже округляться фигурку «тартарки». Невестка застыла, предчувствуя недоброе. А свекровь медленно начала: «Марко…» Она собиралась было сказать, что он в плену, что жив-здоров, что уже ведутся переговоры по выдаче пленных — но тут ее осенило. Она осеклась — и потом, глядя невестке прямо в лицо и подавшись всем телом вперед, твердо проговорила: «…нет его больше, сгинул при Курзоле, понимаешь меня или нет? Сгинул, говорю!» — и она изобразила мертвеца со скрещенными на груди руками и откинутой головой.
Кокачин все поняла: Марко погиб, — и стала медленно оседать на пол от пронзившей ее неимоверной боли. По ее ногам потекло что-то горячее. Старый раб бросился ее поднимать, пачкая сажей серое платье принцессы…
Фиордилиза повернулась и вышла из комнаты. На губах ее играла счастливая улыбка, от которой даже немного расправились морщины и помолодело лицо.
За сутки Кокачин истекла кровью. Ни один врач, опасаясь за свою практику и репутацию, не согласился ее лечить. Их слуги взашей гнали Пьетро от ворот.
С мертвой принцессой произошло что-то странное: она стала совершенно белой. Поседели ее волосы, даже ресницы и брови, молочно-матовой стала кожа. Старый раб, стоя на коленях перед покойницей, с закрытыми глазами пел какую-то монотонную песню на древнем своем языке…
В Генуе к пленным относились довольно сносно: кормили и поили хорошо, водили к мессе, на исповедь и на прогулки. Между Генуей и Венецией было неписаное соглашение: с пленными обращаться по-христиански. Однако Марко чувствовал, что сходит с ума. У него не было никаких вестей от Кокачин, он чувствовал неладное. Его накрыла тоска, тяжелая, как сырая верблюжья шкура. Он ни с кем не разговаривал и почти не ел.
С абсолютным безразличием принял он то, что в каземат к нему подселили невыносимого пьяницу. Этот пизанец никогда не напивался до полного бесчувствия, но и трезвым никогда не бывал: раздобыть сколько хочешь вина в генуэзской тюрьме было парой пустяков. У него ужасно несло изо рта по утрам и была привычка, закрыв припухшие веки, завывать французские вирши, в которых Марко не понимал ни слова. Звали его Рустикелло.
Никто бы не узнал в этой опухшей личности автора довольно популярного при королевских дворах Франции и Англии куртуазного романа «Мелиадус». Как и Марко, Рустикелло знавал лучшие времена. Когда-то был он придворным писателем самого английского короля Эдуарда I, но его связь с одной замужней леди неожиданно получила огласку, а у дамы был влиятельный супруг… После контакта своей задницы с английским сапогом Рустикелло серьезно усомнился в куртуазности англичан. Покровительство было потеряно, вирши не раскупались — и он вернулся на перекладных в родную Пизу, где быстро прожился так, что соблазнительной показалась даже флотская похлебка. А тут морская стычка пизанцев с генуэзцами… Вот так и стал он пленником.
Однажды вечером Рустикелло, по своему обыкновению, опять стал доводить Марко французскими канцонами с последующим переводом на итальянский. Обычно Марко в таком случае запускал ему в голову глиняным подсвечником — а тут прислушался. Канцона была про то, как вез королю Артуру невесту Гвиневру рыцарь Ланцелот — да сам в нее и влюбился… И как-то так случилось, что стал Марко рассказывать этому сочинителю о своей жизни и всех своих странствиях…
До сих пор в Венеции ему никто не верил. Да и сам он стал уже сомневаться, что вся его прошедшая жизнь была реальностью, что все это ему не приснилось… Но когда он рассказывал обо всем Рустикелло, прошлое обретало краски, таяла его тоска, и он заново переживал свои странствия, невзгоды, радости.
Рустикелло отставил стакан — и уже не взялся за него в тот вечер… День за днем слушал он Марко как завороженный — и даже пить меньше стал. Рассказы его пизанец записывал (благо, дешевый овечий пергамент и чернила в тюрьме достать тоже было легко) — но записывал на французском, объяснив, что венецианский — язык деревенщины и для книг не подходит.. Что он там кропал, Марко было совершенно все равно — лишь бы выговориться, рассказать этим маленьким людишкам, которые дальше Константинополя и Акры носу не высовывали, какой огромный мир лежит на Востоке!.. Рустикелло не насмешничал, не подвергал ничего сомнению — и за одно это Поло был благодарен пизанскому пьянице.
Записывая, лукавый рифмоплет уже знал, что дни его нищеты окончены. Он нашел клад: он поведает миру о необыкновенных приключениях и чудесах, виденных этим венецианцем! Это сочинение будут раскупать как горячие пирожки! К нему, наконец, вернутся деньги, расположение утонченного двора, мягкая постель, любовницы, дорогое вино и туфли из мягкой телячьей кожи!.. Ну, конечно, не все, о чем толкует этот Марко, безопасно включать в книгу — есть места совершенно еретические, да и татарку эту, его любовницу, лучше обойти молчанием: незачем дразнить гусаков из инквизиции. Но, к счастью, путешественник в языке изящной литературы — полный ignoramus , поэтому материалом можно пользоваться совершенно свободно. Да и в цивилизованную форму все это надо облечь …
Тяжелым было возвращение Марко из плена в опустевший дом. Пьетро боялся поначалу приблизиться к нему, не веря, что это не призрак. Потом рассказал, как солгала старая Фиордилиза и как умирала Кокачин. Господин и слуга сидели на ковре по-восточному друг против друга. Рядом было настежь открыто окно, в раме которого наливалось вечерней чернотой венецианское небо. Марко выслушал Пьетро, потом долго молчал, опустив голову, — словно уснул. Но когда Пьетро с опаской тронул его за плечо, он вскочил, схватил со стены кривую саблю и стал рубить мебель и оконную раму, крича страшные монгольские проклятия равнодушному городу. Успокоила его только опиумная настойка раба. Потом Пьетро сказал: «Пойдем, я отведу тебя к ней». И Марко послушно пошел за ним следом…
После освобождения Марко Рустикелло тоже в плену не задержался. А выйдя на свободу, он с готовой рукописью книги, которую решил назвать «Livre des merveilles du Monde» — «Книга о чудесах мира» — направился прямиком в Венецию, где были лучшие издатели и книгопродавцы. Даже в самых смелых мечтаниях не мог предвидеть Рустикелло грядущего ошеломительного успеха своего произведения. Книгу читали все, кто умел читать, — кроме истинного автора, который, свободно владея китайским, монгольским и арабским, не разумел по-французски. Марко не придавал особого значения всей этой шумихе с книгой пизанца (хотя деньги, конечно, были кстати — Рустикелло оказался честным малым), пока сам посланник короля Шарля де Валуа, проезжая через Венецию в 1307 году, не пожелал увидеть знаменитого автора «Livre des merveilles du Monde», мессира Марко Поло.
Самым примечательным в посланнике Тиботе де Шепуа были толстые губы, напоминавшие двух сцепившихся красных слизней. Все знали, что этот полиглот любит церковных мальчиков-хористов. К Марко де Шепуа обратился на отличном венецианском диалекте:
— Мессир Поло, ваша книга привела в восторг самого короля. Проезжая через Венецию, я не мог упустить шанс увидеть вас. Вы — знаменитость. Его величество приглашает вас посетить Францию в ближайшее время. При дворе вам будет оказан подобающий прием.
— Боюсь, что я только разочарую его величество и высокий двор. Я простой торговец.
— О, не скромничайте. Неужели вы все это видели своими глазами?.. Вот, позвольте… этот изумительный отрывок о конях с рогом на голове, произошедших от самого Буцефала Александра Македонского!.. А самое поразительное — люди с единственной огромной ногой, которой они прикрываются от солнца! Оказывается, правы были древние. Вы знаете, многих при дворе интересует, — де Шепуа понизил голос, — а где же у них располагаются… м-м… известные органы — справа или слева от этой ноги? И как у них… м-м… все это происходит?..
Марко, побледнев, с поклоном подал посланнику дар для короля — «самый первый» экземпляр «Livre des merveilles du Monde» (что, конечно, было неправдой: первые списки давно уже были распроданы, просто этот был самым роскошным — его изготовили специально)…
…Рустикелло жил на одном из лучших в Венеции постоялых дворов — он уже мог позволить себе такую роскошь. Среди ночи Марко ворвался к нему в спальню и стащил его с кровати, не обращая внимания на совершенно голую проститутку, которая не торопясь вылезла из постели и затем, поставив ногу на край кровати, стала невозмутимо натягивать чулок, с любопытством наблюдая за бурной сценой.
Рустикелло вскочил и налетел было на Марко, но бородатый пожилой купец неуловимым движением так ловко бросил его через себя, что голый волосатый сочинитель тяжело распластался на полу, вопя: «Ты что, опять своей дряни накурился?! Что ты от меня хочешь?! Я честно тебе плачу!»
Марко его поднял и хорошенько встряхнул:
— Попробовал бы ты еще и не платить мне честно!.. Скажи-ка, сочинитель: какие еще странствия ты мне приписал в своей книге?.. Что еще я, по-твоему, видел — не считая, конечно, рогатых коней, людей с глазом на ноге и писателей с задницей вместо головы?! Есть ли там хоть слово из того, что я тебе действительно говорил?.. Понятно: ты еще тогда решил сделать из меня идиота… — Марко тяжело опустился в кресло.
Рустикелло, уже окончательно пришедший в себя, заорал в свою очередь на проститутку: «Пошла вон!», — схватил ее, выставил, как была, в одних чулках, в коридор и, бросив ей вслед несколько монет, захлопнул дверь. Из коридора понеслись визгливые проклятия. Хмель с Рустикелло слетел совершенно. Он заговорил, помогая себе отчаянной жестикуляцией:
— Сначала тебя вообще не интересовала книга, которую я написал… А сейчас ты врываешься в мою спальню, как дикарь, и избиваешь меня!.. Ну, хорошо, видно, придется мне раскрыть тебе глаза на кое-какие вещи, очевидные для всех — кроме тебя. Ты слепец, который до сих пор так и не вернулся из своего Китая! Ты монгол, а не венецианец. — Он, поморщившись, потер саднящую спину и начал одеваться. — Запомни и повторяй детям своим, если они у тебя будут: «Почитайте Рустикелло: Рустикелло спас вашему отцу жизнь». Почему я оказался в каземате именно с тобой? Не притворяйся, что ты не понимаешь. Меня к тебе подсадили. Да, подсадили — а ты как думал? Тебе повезло, что ты встретил умного и талантливого человека… меня. Если бы на моем месте был кто-нибудь другой, ты бы за свои «приключения» уже гнил в Пиомби или висел бы между колоннами Пьяцетты, расклеванный альбатросами! Я нашел прекрасный способ, как спасти тебя, старого идиота, от клещей инквизиции, а заодно и себя вытащить из канавы. Мы написали великую книгу, Марко! Все довольны. Все! Насколько мне известно, даже инквизиция. Там поняли, что ты — безобидный сказочник. Да, конечно, в книге не совсем то, что ты мне описывал. Может, даже только половина из того, что ты мне описал. Но ты же не идиот, ты же должен понимать, что с тобой сделали бы, например, за такое… — Он передразнил голос Марко и зачастил как по-писаному: «В империи прекрасного правителя великого Хубилай-хана одинаково почитаются все четыре пророка. Христиане почитают бога своего Иисуса Христа, сарацины — Магомета, евреи — Моисея, а идолопоклонники — Са-Сакиамуну Бурхана. Хан говорил, что все четыре заслуживают равного уважения, потому что людям на земле не дано знать, кто из них величайший на небе, а затем нечего и спорить». Я не самоубийца, Марко, чтобы подписывать своим именем такое. Христианские рыцари до сих пор гибнут в Святой земле, утверждая там крест!.. Прославить тебя фантазером означало спасти тебя от плахи, придурок! Великолепный твой Хубилай — темный дикарь, хан языческой страны, о которой просвещенный мир и не слышал — а тебе будто все равно… Ну и жил бы ты там в этом своем, как его, «Катае» — что ж ты вернулся? — И добавил уже более спокойно: — Про монголку твою мне тут в Венеции порассказали…
Марко вскочил на ноги, готовый убить пизанца за одно неосторожное слово. Но тот положил ему руку на плечо — и Марко успокоился, сел…
— Вот ты такой умный, мир обошел, ханским советником был — а не догадался первым делом ее выкрестить, а потом — жениться по-человечески. Глядишь — и перестали бы камнями забрасывать. Мир так устроен, Марко: в чужаков всегда летят камни. А ты — вечный чужак. Что на Востоке был чужаком — потому, поди, и вернулся — что здесь теперь…
…У двери Марко обернулся:
— Прощай, пизанец.
— Прощай и ты, Марко Поло!
Это будет его последняя встреча с Рустикелло… Он вдруг почувствовал себя глубоким стариком.
Соавтор не открыл Поло своего самого главного секрета: в его дорожном сундуке с двойным дном лежала совсем другая рукопись «Livre des merveilles du Monde», о которой не знал пока никто. Там все было так, как рассказывал ему сам Марко, — со всей крамолой .
Этот экземпляр не предназначался для широкой публики — с его помощью Рустикелло собирался обеспечить себя до конца своих дней. Но что-то, видно, пошло в его жизни наперекосяк, потому что спустя много лет на Риальто Марко издали увидел Рустикелло. Тот надтреснуто вопил, зазывая народ в лавку кипрского торговца дешевыми винами. Одет был бедно, лицо стало синюшным, одутловатым, руки тряслись, взгляд блуждал…
А Марко Поло стал просто никем. Он очень раздражался и выходил из себя, когда кто-то просил его рассказать о своих странствиях.
Вскоре после ссоры с Рустикелло он застегнул свадебное жемчужное ожерелье на толстой шее степенной венецианки Донаты Бадоер. Она родила ему трех дочерей — и он жил до глубокой старости образцовым семьянином и обычным купцом на покое…
…Марко понял, что умирает, когда увидел в своей спальне Кокачин. Принцесса улыбалась, ее обнаженное тело светилось. На руках у нее был голый младенец. Марко протянул руку — и Кокачин с ребенком исчезла. Сознание медленно уходило, как галера из лагуны в открытое море… Вдруг старик совершенно отчетливо ощутил «кислый запах слоновьей кожи, омытой муссонным дождем, и аромат сандаловых поленьев в остывающей жаровне» .
Из последних сил Поло крикнул, чтобы ему принесли таблички Хубилая. Крепко зажав их в руках, он почувствовал, что готов в дорогу…
Лекарь убирал в сундучок свои снадобья, его место занял священник. Вокруг постели старого Марко собралась чинная семья. Великовозрастный племянник, с притворным состраданием глядя на умирающего, проговорил: «Уж хоть перед Вратами Господа, мессир Поло, дядюшка, признайтесь, что все странствия, описанные вами, произошли только… в вашем воображении». Потянулась пауза. Во всех нацеленных на него глазах застыл немой вопрос. А умирающий с неожиданной досадой в голосе, с гортанным акцентом, от которого так никогда и не избавился, произнес словно самому себе свои последние земные слова: «А ведь я не смог описать и половины того, что видел»…
Когда Марко перестал дышать, родные вынули ханские золотые таблички у него из рук и вложили крест.
В очень сухом завещании купец делил свое состояние между женой и дочерьми на четыре совершенно равные части — чтоб, чего доброго, не перегрызлись.
Энтузиаст истории Венеции Тоссо Феи пишет об одной интересной находке . Во время недавних реставрационных работ по укреплению здания театра Малибран реставраторам пришлось разобрать часть фундамента дома, примыкающего к театру. Это был дом Марко Поло. В кладке тринадцатого века обнаружили удлиненную полость, а в ней — останки женщины монголоидной расы…
В Венеции знают, что зимними беззвучными ночами, когда замирает суета вокруг театра Малибран и пустеют рестораны, в колодце двора Корте Секондо дель Миллион слышится тихое протяжное женское пение на неведомом языке.
Марко похоронили в церкви Сан-Лоренцо. Во время реконструкции церкви сто с лишним лет спустя гробница великого венецианца исчезла неизвестно куда. Найти ее не могут до сих пор — словно Марко Поло в последний раз, теперь уже навсегда покинул Венецию…

image


Комментарии: